Вадим чекунов аст

Вадим чекунов аст

Писатель Вадим Чекунов начался с «Кирзы». Первая книга, как удар солдатского сапога под дых — жесткая, мужская — расплескала гламурный литературный кисель и в два гребка добралась до Букера. Лонг-лист для нового имени — невероятная удача, нонсенс. Вторая книга, как осознанный прыжок с парашютом, опаснее, важнее первой. Но писатель Чекунов словно забыл о первом опыте — он сделал «Шанхай. Любовь подонка». Отчаяние, надежда, шепот ангела. Ничего общего с «Кирзой». Третья книга, которую вы держите в руках — мост над пропастью между первой книгой и второй. Третья книга должна была стать первой, ведь она объясняет нам цельного Вадима Чекунова. Это обратная сторона Луны, на которой своевольно уживаются свет и тьма, полынь и шоколад, ангелы небесные и твари болотные. Третья книга рассказов, написанных раньше «Кирзы» и «Шанхая», невинна в своей жестокости, силе и свободе.Не сканировано, рассказы взяты как есть с сайта udaff.com.Ненормативная лексика!

– Слушай, — Завражинов хлопнул Егорва по плечу, — а давай щас прямо ко мне, на полчасика, а? А чего, посидим чуток, закусь есть дома. К своим-то успеешь ещё.

– Не, Лёш, Наташка ждёт. И Антону подарок везу, формочки купил. Куличи лепить будем.

– Щас прямо? — искренне удивился Завражинов и даже огляделся по сторонам. Затем посмотрел на небо: — Поздновато будет. Спит твой наследник уже. А Натке позвони, скажи, ко мне зашёл, ненадолго. Есть мобильник? Или мой возьми, на вот…

– Да есть у меня: Ну, не знаю, Лёх:

–Жека, ну пойдём посидим, а то одичал я тут уже. И моя при тебе пиздеть меньше будет:

– Так считаешь? — усмехнулся Егоров, допивая пиво. Кивнул на пакет: — Будешь? Нагрелось, правда, слегка.

– Не-е, — помотал головой Завражинов, — я от пива сплю плохо. Давай у меня, под салатик, по беленькой дёрнем.

Водку пить Егорову совсем не хотелось.

— Лёх, давай так. Я сейчас возьму пивка ещё немного, для себя, ну и ты если захочешь: Заскочим к тебе, но на полчаса всего, а то ждут ведь меня. А завтра вечерком тогда посидим уже по-нормальному. Идёт такой вариант?

— Давай, дуй за пивом, я тебя на воздухе подожду. Да сумку-то оставь, я же здесь:

***

:По дороге к дачам, Завражинов, нёся пакеты с водкой и пивом, без умолку жаловался на жену и тёщу. Егоров слушал в пол-уха, всё больше и больше сожалея, что согласился на посиделку, но утешал себя тем, что быстро слиняет.

Под ногами приятно шуршала щебёнка.

В прошлом году дорога была простая, просёлочная, а тут жильцы с новых дач, богатенькие буратины, скинулись на насыпную.

Сами новые дачи тянулись справа, светлыми пятнами трёхэтажных теремов выделяясь на фоне притулившейся за ними рощицы.

С другой стороны дороги разбегалось во все стороны пастбище, с роспуском совхоза запущенное и заросшее. Поговаривали, что и тут будут ставить участки.

Длинными чёрными мазками запрыгали, изламываясь, в свете ударивших в спину лучей фар их собственные тени. Приятели сместились вправо и пошли один за другим по обочине. Через минуту их нагнала знакомая «девятка».

— «А на сберкассу сно-ова-а лихой налёт, а до-о-ома мать-стару-ушка сыно-очка ждёт, а с неба сыплет до-ождик, я та-а-ак продрог, я до-олго дома не был, мой вы-ышел срок», — под неизменные и залихватские три аккорда нарочито блатоватым голосом выкрикивал неизвестный шансонье из колонок машины.

Громкость была такая, что на новых дачах залаяли собаки. Покачивая габаритными огнями, «девятка» ушла вперёд.

– Ну что за херню поют! — Завражинов вновь поравнялся с Егоровым. — Ну, Круг, упокой его душу, хотя бы тексты нормальные давал, и пел нормально тоже. А эти, новые:

Леха сплюнул в темноту.

– Ну, так вот, — снова заговорил он, возвращаясь, очевидно, к рассказу, начало которого Егоров прослушал. — Устроила такие вопли, хоть вешайся. И ни хера я не делаю, и я такой, и я сякой: Ну, как обычно. И что участок запустил, копать ей не помогаю, и не посажено мной тут ничего, а жрать я горазд: Ну, ты её знаешь: Главное, на моей же даче, и пиздит, а!..

А я всосал к тому времени уже литруху, сижу так, улыбаюсь, а её это прямо бесит. Или, говорит, участком займёшься, или сиди в Москве, не мешайся тут. Ага, это с Адольфой Гестаповной-то, в Москве сидеть: И потом: — Завражинов неожиданно посерьёзнел. — Мне без свежего воздуха нельзя, у меня работа вредная… Ну, так вот, слушай дальше! Ах так, думаю, копать тебе и сеять надо, ну хорошо, бля… Взял лопату, и во двор. А поздно уже, двенадцатый час. Куда? — орёт. Да пошла ты!.. Веришь, Жек, часа три копал, по темноте, свет только на веранде врубил, чтоб не ошибиться. Все её посадки перелопатил. Все эти сраные её гладиолусы с астрами-хуястрами: Пол-участка перерыл, как экскаватор, даже не устал, такая злость была. Потом взял на кухни несколько пачек макарон, «Макфа» эти, знаешь: И посеял их везде, где вскопал. Вот шёл, и сеял их, как сеятель — вших-х! Вши-и-х-х!

Завражинов, взглянув на занятые пакетами руки, помотал головой, изображая движения сеятеля.

– Вот, говорю, зашумит тут макароновая роща — и полезно, и красиво будет. Поливай только почаще:

Егоров хмыкнул. Лёшка в своём репертуаре.

– А Маринка чего?

Завражинов ответил не сразу, с неохотой словно:

– Да чего: Не сказала ничего. Присмирела. Только: Понимаешь, жалко только её вдруг стало. Села у цветочков выкорчеванных своих, и плачет, без звука так, знаешь: Бабы: — удручённо звякнул пакетами Завражинов. — Кто их разберёт. Ну, пришли считай.

Впереди возвышалась чёрная туша водонапорной башни. Начинались участки садово-огородного товарищества «Факел», о чём извещали плохо различимые жестяные буквы на грубо сработанных из арматуры воротах.

Неутомимые шутники успели потрудиться и здесь, оторвав от названия товарищества две последние буквы.

Сколько раз проходивший до этого мимо и практически не замечавший модификации названия родного дачного посёлка Егоров вдруг снова разозлился, как и в тамбуре недавно.

Нет чтобы полезное что-нибудь сделать, так вот ведь — или в подъезде нассут, или с буковками упражняются:

Стоп, стоп. Что это со мной?

Устал я, вот что со мной. Невроз это называется. И старость подкрадывается.

– Да ну на хуй, какая старость?! — возмутился Завражинов. — А неврозы лечить надо. Вот сейчас по паре капель и примем, для релаксации и душевного равновесия.

На этот раз пакетами он звякнул весело, предвкушая.

Егоров вздрогнул от неожиданности. Оказывается, думал вслух

Надо и в самом деле чуток расслабиться, а то приду весь на иголках, злой и дёрганый. Наташка-то с Тошкой не виноваты. Полчаса. Полчаса.

– А твоя точно ничего? — спросил Егоров, сворачивая за другом детства на его улицу.

– Собака лает, караван идёт! — хмыкнул склонный к изысканности и витиеватости друг. — Но на всякий случай давай лучше не в дом, а гараж ко мне. Там у меня всё: Как у фюрера в бункере:

***

:То, что он, Евгений Валерьевич Егоров, тридцативосьмилетний менеджер, заботливый отец и внимательный муж, единственный сын своих родителей и просто хороший человек, вот так вот взял и умер:

В это не верилось.

Фактически это ещё не была смерть — он что-то чувствовал. Холодную неподвижность свою. Запах — ни с чем не спутать — тяжёлый, сырой запах разрытой земли. Тело его при опускании в могилу перевернулось в гробу на бок, и лицо Егорова прижалось к гладкой, явно не деревянной стенке.

Цинк.

Слово это, холодное, жёсткое и колючее, крошками льда рассыпалось по непослушному более телу, и, силясь открыть рот, Егоров зашёлся в отчаянном сиплом вое.

Летаргический сон. Заживо погребённый. Когда-то, при жизни ещё, он читал о чём-то подобном. Все эти мрачно-красивые названия хороши лишь в книжках. Теперь же в голове крутилось лишь одно название всему…

Пиздец.

Пиздец: пиздец.. пиздец: пиздец:

По крышке гроба постучали.

– Ты здесь, что ль? — хрипло поинтересовался смутно знакомый голос. — Бля, ну ты даёшь!..

Крышку откинули, и Егоров зажмурился от резанувшего глаза света.

Спасён. Живой.

Не веря случившемуся, хватаясь скрюченными пальцами за мокрую траву, пополз, волоча отнявшиеся ноги, прочь от страшного места.

Быстро обессилив, уткнулся лицом в землю и громко, в голос зарыдал.

– Не, ну, бля, хорош: Ты чего, в самом деле? — вновь раздался над ним хрипатый голос. — Не, ну у меня тоже бывает, заклинит иногда: Но ты уж совсем даёшь!..

Егоров с усилием перевернулся на спину, и прикрывая руками глаза, сквозь пальцы взглянул на говорящего.

Завражинов возвышался над ним классическим дачным исполином. Резиновые сапоги, невероятных размеров синие семейные трусы и майка-тельняшка. На плечи исполин накинул старый ватник с оторванным воротником. Во рту, как отстрелявшееся орудие, змеилась дымком папироса.

Над головой демиурга нимбообразно светило солнце.

— Ты, Жень, отпуск у себя там попроси. Нервишки у тебя, того: — папироса ожила, запрыгала в губах Завражинова. — Фуфайку вот зачем-то испортил, — друг детства погладил отсутствующий воротник.

Махнул рукой:

— Да и хер с ней, на выброс давно пора. Нет, а мою ты классно вчера послал! Когда припёрлась в гараж к нам, помнишь?!. Вот уж загнул ты ей, в семь этажей, бля!

Завражинов развёл руки в стороны и слегка присев, захохотал, ухая и булькая, по своему обыкновению. Неожиданно он смолк, и посуровев, добавил:

— А вот последние полпузыря ты напрасно об стенку-то: На утро ни хера не осталось. Маринка деньги забрала все: У тебя, может, есть что? До субботы следующей?

Егоров, морщась, приподнялся на локте.

В тело начала возвращаться жизнь, не наилучшем своём проявлении.

Нестерпимо болела голова, спины не чувствовалось, шея не двигалась, ноги подёргивались от покалывания прихлынувшей к ним крови.



Источник: nice-books.ru


Добавить комментарий